World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История

История на службе идеологии

Рецензия на книгу Адриана Хастингса Строительство национальной государственности: Этническая принадлежность, религия и национализм

(The Construction of Nationhood: Ethnicity, Religion and Nationalism, by Adrian Hastings, Cambrige University Press 1997)

Энн Тэлбот
7 июня 1999 г.

Нижеследующая статья была впервые опубликована на англоязычной странице Мирового Социалистического Веб Сайта 30 апреля 1999 г

В преддверии первых выборов в Шотландский парламент и законодательное собрание Уэльса вопрос о том, что значит быть англичанином (Englishness), стала общей темой в прессе и на телевидении. В средствах массовой информации в качестве противовеса британскому национализму начали циркулировать разговоры об английском национализме. Создается миф о древней английской тождественности (English identity), а английское национальное государство якобы настолько старо, что силы глобально интегрированной мировой экономики не могут угрожать ему, приходят ли они со стороны Европейского Союза или действуют изнутри Объединенного Королевства.

Этот процесс начался несколько лет назад в среде историков. Он принял форму спора между "модернистами" и "исконниками" (или "почвенниками" - primordialist). "Модернисты" доказывают, что национальное государство является продуктом относительно недавнего развития и результатом особых условий, сложившихся в современном обществе. "Исконники" возражают против этого, доказывая, что английское национальное государство возникает в средневековье или даже в античное время. Адриан Хастингс, заслуженный профессор теологии в отставке университета в Лидсе, автор многочисленных работ по истории христианства, является "исконником", считающим, что английское национальное государство образовалось в средние века.

Его книга Строительство национальной государственности: Этническая принадлежность, религия и национализм основывается на его Вайльских лекциях (Wiles lectures), которые представляли собой попытку опровергнуть Вайльские лекции Эрика Хобсбаума (Hobsbawm) , прочитанные в 1985 году. В своих лекциях, опубликованных в виде книги под названием Нации и национализм с 1780 года [1], Хобсбаум в главных тезисах не говорит ничего оригинального или чего-то специфически марксистского. Эта книга представляет собой чуть больше, чем сводку того, что в то время было общепринятым среди историков: национальное государство возникло в восемнадцатом веке, национализм являлся продуктом национальных государств, а не национальные государства являлись продуктом национализма. Десять лет спустя лекции Хастингса, бросающие вызов этой общепринятой точке зрения, отражают растущую склонность к ревизии истории национального государства и к поискам его корней в далеком прошлом для того, чтобы национализм мог бы считаться одним из самых первичных человеческих стремлений и намного более важным для развития истории, чем классовая борьба.

Этот ревизионистский тезис не может выдвигаться без существенного насилия над историческими данными, однако книга Хастингса стала подаваться как базовая для исторических курсов, рассматривающих рост национального государства. Под предлогом обсуждения соперничающих и равно обоснованных теорий националистическое мифотворчество контрабандой прокладывает себе дорогу в университетах.

Хастингс утверждает: "Национализм многим обязан религии, в особенности христианству. Нации развивались. . . из типично средневекового опыта и опыта начала Нового времени, приводившего к умножению написанных на родном языке литератур и государственных систем вокруг них, к умножению, в значительной степени зависимому от церкви, ее священных книг и ее духовенства. Национальное формирование и национализм не имеют в себе почти ничего от современности. Только тогда, когда модернизация сама по себе витала в воздухе, они почти случайно становились ее частью, особенно начиная с восемнадцатого века, когда политический и экономический успех Англии сделал ее образцом для подражания. Однако нации могли встречаться в таких несовременных государствах как Эфиопия или Армения и не образоваться в Италии эпохи Возрождения или даже в Пруссии Фридриха Великого" (с. 205).

Эфиопия и Армения приводятся в качестве отвлекающего маневра. Хастингс никогда не рассматривал историю этих стран подробно. Его действительной целью является Англия. Согласно Хастингсу, к 1066 году в Европе одна Англия может быть названа национальным государством. Он возводит корни этого уникального состояния к царствованию короля Альфреда из Уэссекса в девятом столетии и наводит на мысль, что его происхождение можно найти в восьмом веке, когда Беда написал Церковную историю английского народа. Хастингс пишет: "Уже со времен Альфреда существуют элементы [национальности] - национальный язык, национальная литература, национальный закон и тот элемент горизонтальности, предложенный специфически саксонским институтом Витаном" (с. 39). Англосаксы уже обладали чувством патриотизма, заявляет Хастингс, ссылаясь на свидетельство поэмы десятого века Битва при Мэлдоне, которая "была явным призывом к нации твердо встать против вторжения" (с. 42). К 1066 году Англия имела все атрибуты национального государства: "Выгоды определенной территориальности, объединяющее в политическом отношении воздействие церковного единства, вклад двух гениев Беды и Альфреда, стабилизация интеллектуального и языкового мира посредством процветающей национальной литературы, рост экономики и эффективной профессиональной королевской бюрократии, - все это является основанием для совершенно утвердительного ответа на вопрос "Была ли Англия национальным государством в 1066 году?"" (с. 43).

Согласно Хастингсу, с самого начала английское национальное государство развивалось быстро. К тринадцатому веку "не будет странным поместить Великую хартию вольностей (Magna Carta) в центр политического развития Англии как зрелого национального государства [из-за ее] решительного подчеркивания "свободного человека", не являющегося собственностью баронов, что не имеет параллелей в континентальных документах того времени... Самым несомненным образом парламент естественно и неизбежно вырос из политического характера, порожденного Хартией, а когда в семнадцатом столетии взывали против короля к "основному закону королевства", то оставалось немногим более, чем развить в измененных условиях основной принцип Великой хартии вольностей" (с. 50).

Это было дополнительное развитие, от которого не было поворота назад. К концу четырнадцатого века "английское национальное государство сгустилось настолько прочно, что ни одно мыслимое условие не могло позднее направить английское общество по сколько-нибудь иному пути" (с. 51).

Иная страна

Верно, что англосаксы имели общий письменный язык, который лингвисты называют староанглийским. Однако он имеет весьма отдаленное отношение к современному английскому языку, что показывает краткая цитата из поэмы Битва при Мэлдоне:

Hige sceal be heardra heorte be centre,
mod sceal be mare, be ure maegen lytlad

Современному человеку, говорящему по-английски, даже привычному к Шекспиру и Чосеру, можно простить непонимание этих строк, потому что староанглийский язык является для современного человека, говорящего по-английски, столь же непонятным, сколь и непроизносимым. В переводе эти строки читаются так:

Разум должен быть тверже, сердце - более неистовым
мужество - более великим, так как наша сила убавляется.

Они выражают волнующие чувства, но даже если их декламируют с протяжной черчиллевской медлительностью, они ничего не говорят о национальной преданности, патриотизме или даже национальном сознании. Эта поэма является для нас иностранной как по своему содержанию, так и по своему языку. Она посвящена мелкой стычке с викингами, произошедшей в Эссексе в 991 году, в которой Биртноф (Byrhtnoth), элдерман Эссекса, был убит. Видя гибель своего вождя, некоторые из его людей бежали, но другие сражались, чтобы отомстить за смерть своего господина. Воины Биртнофа вдохновлялись любовью к славе и любовью к своему господину, а отнюдь не любовью к своей стране. Величайшим позором для англосаксонского воина было бежать с поля боя живым, после того как его господин был убит. Другие староанглийские поэмы носят такой же характер. Несомненно, эта добродетель была общепризнанной больше в поэзии, чем в реальной жизни, однако если бы в то время существовало чувство патриотизма, поэты побуждали бы людей отдавать свои жизни за свою страну, а не за господина, который дал им владения, лошадей и оружие. Те люди, чью гибель описывал мэлдонский поэт, были не англичанами, а мерсианцами, нортумбрианцами и восточными саксами (Mercians, Northumbrians and East Saxons), несмотря на то, что англосаксонские королевства были объединены под власть одного правителя в течение почти одного столетия.

Хастингс доказывает, что это объединенное англосаксонское королевство было национальным государством, потому что оно имело в добавок к своим общим языку и литературе комплекс национального права. Конечно, его короли подготовили писаные кодексы права, однако то же происходило и в других ранних средневековых королевствах. Когда мы рассматриваем характер ранних английских законов, то мы видим, как далеко отстояла англосаксонская Англия от национального государства. Большие области того, что мы бы назвали уголовным правом, находились вне власти государства и оставались делом родовой группы или большой семьи, как в догосударственном обществе. В случае убийства, например, родственники убитого вправе законно осуществлять кровную месть или, если они того пожелают, договориться о компенсации. Трудно представить даже самого страстного теоретика свободного рынка, допускающего такое резкое сокращение роли государства. Государство с такими ограниченными обязанностями определенно не является национальным государством, а в действительности почти не является государством вообще.

Законодательная роль короля должна закрепить привычный уровень для компенсации, которая должна быть уплачена, в рамках от 1200 шиллингов за члена королевской гвардии, до 200 шиллингов за кэрла (крестьянина). Различная стоимость жизни людей показывает совершенно неоспоримым образом, чем англосаксонское общество отличается от национального государства. Его члены не равны даже в теоретическом и правовом смысле. Для отождествления англосаксонской Англии и национального государства Хастингс много напирает на его "горизонтальность", термин, заимствованный им у Бенедикта Андерсона, для которого "нация всегда представляется как глубокое горизонтальное товарищество" [2]. Однако для такой горизонтальности, если ухватиться за это представление, равенство должно быть по меньшей мере страстным желанием. Хастингс считает, что Витан является свидетельством горизонтальности, так как он все-таки был национальным представительным органом, с которым король должен был советоваться. Фактически же Витан являлся призрачным органом, который не мог иметь какой-либо формальной структуры, состава или сферы ответственности, но просто состоял из ведущих церковных и светских лиц, которым случилось быть при дворе короля, когда он занимался делами, и которые могли быть призваны засвидетельствовать какой-нибудь документ или выразить свое мнение. Витан определенно не был предшественником парламента или представительным институтом в любом смысле.

Христианство и зарождение феодализма

Утверждение Хастингса, что христианство было решающим фактором для возникновения национального государства в Англии, удивило бы ранних миссионеров. Они прибыли в англосаксонскую Англию для того, чтобы вернуть бывшую римскую провинцию из языческого варварства, в которое она впала после распада Римской империи, назад в христианство, а не для того, чтобы построить национальное государство. Церковь развивалась в недрах Римской империи. Она взяла на себя многие обязанности гражданского управления после того, как империя на Западе развалилась. Следовательно, политические идеи ее руководителей отражали это имперское прошлое и оказали глубокое влияние на королей варварской Европы. Церковь играла значительную роль в процессе возникновения раннесредневекового королевства, однако это происходило не благодаря особой магии христианства. Самым решающим фактором была роль церкви как великого землевладельца. Ее институциональная преемственность и большие организаторские навыки дали ей возможность сформировать систему наделения землей в обмен на определенные повинности. В конечном счете это развилось в феодализм с королем на вершине общественного порядка. Это развитие состоялось в Англии еще до норманнского завоевания.

Феодальное государство, которое возникло в результате этого процесса, совершенно отличалось от национального государства. Большую часть своей средневековой истории королевство Англия представляло собой небольшую частью типичного разнородного феодального государства, включавшего в свой состав большие куски территории, которые принадлежат сегодня современной Франции. Первым языком ее королей был французский, а языком религии была латынь. Общая национальная литература не возникала до четырнадцатого века, когда самым известным ее представителем стал Джеффри Чосер, написавший Кентерберийские рассказы. Что еще более важно, в отличии от национального государства, феодальное государство не пользовалось монополией территориального суверенитета. Подданные английского короля платили налоги не только своему монарху, но также и папе в форме аннатов. Папский двор рассматривал назначения на церковные посты и, как в случае с Генрихом VIII, брачные дела. Даже после того, как Генрих VIII порвал с Римом, церковные суды продолжали решать брачные дела и имели в Англии больше власти при решении вопросов о наследовании, чем где бы то ни было в Западной Европе.

Совершенно вне всякой связи со своими собственными судами, церковь пользовалась юрисдикцией в качестве одного из самых крупных земельных собственников. Светские лорды-помещики имели точно такую же власть, чтобы осуществлять правосудие в своих собственных поместьях. Помещик выступал по отношению к своим подданным как суверен. На жизнь большинства населения в большей степени оказывали влияние поместные суды, чем королевское правосудие. Феодальная система разделила Англию на запутанную мешанину частных юрисдикций. Одна половина деревни могла находиться под юрисдикцией одного поместного суда, тогда как другая половина находилась под юрисдикцией другого. В добавок к этому существовала большая область уэльсского маршальства, которая управлялась маршалом и в которой английское обычное право и судебный приказ короля не имели силы.

Ни в каком смысле не было территориальной интеграции Англии, непреложно зафиксированной, как полагает Хастингс, к концу четырнадцатого столетия. Только случайность да превратности сражений сохранили Англию как объединенное королевство, когда Оуэн Глендаур образовал союз с Перси и Мортимером, чтобы низвергнуть Генриха IV и разделить английское королевство на три части. Перси должен был получить центральную и северную Англию, Мортимер - юг, а Глендаур - Уэльс и пять английских пограничных графств. Их мятеж потерпел неудачу, однако если бы он достиг успеха, то дополнительное развитие этих трех отдельных образований могло бы быть совершенно отличным от развития объединенного королевства.

Великая хартия вольностей

Несмотря на эти принципиальные различия между феодальным и национальным государством, существует большая степень преемственности в английском праве, поскольку средневековые законы никогда не были заменены современным кодексом законов или писаной конституцией, как это произошло в других странах. Хастингс довольно цинично использует этот элемент преемственности, чтобы внести путаницу, когда он намекает на то, что Великая хартия вольностей, подписанная в 1215 году, является продуктом зрелого национального государства. Девять глав Великой хартии вольностей остаются в действующем законодательстве и сегодня. Некоторые из них являются не более, чем курьезами, такое, например, как запрещение на ловлю рыбы посредством запруды (ban on fish weirs) на реке Темза, однако другие имели важное политическое значение. Среди них глава 39, которая устанавливает:

"Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или поставлен вне закона, или изгнан, или каким-либо (иным) способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны".

Глава 39 на первый взгляд выглядит как формулировка существенной свободы человека. Что является несомненным, так это то, как эта статья была использована в политических спорах семнадцатого века, когда Великая хартия вольностей приобрела мифическое значение, которое сохранилось вплоть до двадцатого века.

Однако в контексте тринадцатого века ее смысл был совершенно иным. В то время как "свободный человек" в современном контексте является общим и распространяющимся на всех понятием, в тринадцатом веке оно обозначало состоящую из разных слоев группу, в то время как масса населения состояла не из свободных людей, а из крепостных. В течение одиннадцатого и двенадцатого столетий английские феодалы стремились превратить формально свободных вилланов (крестьян) в крепостных, которые были не вольны покидать, продавать или покупать свою землю, которые должны платить господину в случае женитьбы или получения в наследство владения, должны обрабатывать его землю, молоть зерно на его мельнице и печь хлеб в его пекарне. Не было таких членов феодального общества, которые были бы способны пользоваться свободами, которые связаны со свободой в современном обществе. Для слуха современного человека понятие "свободный" включает в себя дополнительно политическую, социальную и экономическую свободу, однако в тринадцатом столетии свободный человек не имел даже свободы жениться без позволения своего феодального сюзерена.

Как показывают Великая хартия вольностей и подобные ей документы на континенте, средневековое законодательство содержало концепцию прав, однако оно совершенно отлично от той концепции прав, которая содержалась кодексах законов современного национального государства, граждане которого - по крайней мере, в теории - являются равными в политическом и юридическом смысле, если не в экономическом. В феодальном праве считается справедливым не равенство, а неравенство. Права, принадлежащие каждому члену сообщества, были не правами личностей, а правами, которые принадлежали выстроенным в определенную иерархию владениям, которая, как было известно всякому, была установлена богом. При феодальном порядке права барона были больше, чем права виллана. Крестьяне, которые восстали в 1381 году, требовали положить конец крепостничеству и выдвинули в качестве своего девиза следующие слова:

"Когда Адам пахал, а Ева пряла,
Кто тогда был джентльменом"?

Однако этот настрой не вызывался Великой хартией вольностей или каким-либо иным аспектом средневекового английского права.

Революционные конфликты

Пьесы Шекспира приучили нас слышать англичан, королей и простых людей, говорящих об Англии с любовью и преданностью. Нет причин предполагать, что он был виновен в слишком явном анахронизме, вкладывая такие слова в уста своих героев. Столетняя война (1338-1453) привела к развитию осознания общих интересов, языка и обычаев по обе стороны Ла-Манша, однако это не равнялось национализму в современном смысле и не привело к созданию национального государства.

Общественная система, которая существовала в период позднего средневековья и в которой Шекспир ставил свои пьесы, часто называется "смешанный (bastard) феодализм". В конце четырнадцатого и пятнадцатого веков феодализм переживал кризис по сложным причинам, которые в конечном счете питались возрастающей важностью рынка и ростом буржуазии. Лорды-помещики больше не вели непосредственно из своих владений военную силу на войну, а держали частные армии наемников. Феодальные повинности крестьян все в большей мере превращались в денежные платежи, так как рыночная экономика становилась все более значимой для всех общественных классов. Хотя крестьянское восстание 1381 года было жестоко подавлено, крестьяне могли использовать острый дефицит на рабочие руки, возникший после того, как эпидемия чумы ("черной смерти") в середине четырнадцатого века привела к гибели около одной трети населения для того, чтобы добиваться уступок и большей свободы. То, к чему все это привело, было не национальное государство, а более могущественная монархия Тюдоров. Во многих отношениях то, что есть удивительного в национальном государстве Англии, так это только то, сколь много времени оно потребовало для своего развития. Отношения капиталистической собственности пропитывали феодальное общество веками, прежде чем в семнадцатом столетии произошло решающее столкновение. Даже тогда создание национального государства представляло собой медленный и постепенный процесс. Национальное государство заняло столько времени на свое образование, потому что оно не возникло готовым из духа нескольких англосаксонских гениев, вроде Беды или Альфреда, как хотел бы уверить нас Хастингс, а создавалось в течение длительной классовой борьбы и революционных переворотов.

Слово "естественный" часто встречается в книге Хастингса. Весь процесс формирования национального государства представляется им как "естественный". Согласно Хастингсу, "народности естественным образом превращаются в нации". Если бы история была естественным процессом, не только историки оказались бы без работы, но и сама история не делалась бы мужчинами и женщинами. Она стала бы Историей с большой буквы, стихийной силой, которая определяет судьбу человеческих существ. Это очень примитивная концепция. Обнаружение ее в книге, написанной профессиональным историком, который излагал ее как свое продуманное мнение в престижной серии лекций, наталкивает на мысль о серьезном упадке качества исторических исследований, проводимых в британских университетах.

Точка зрения Хастингса на историю как на "естественный процесс" распространяется и на его концепцию государства. Во всей своей книге Хастингс затушевывает различие между нациями и национальными государствами. Это довольно очевидное различие, поскольку в ходе истории было множество определенных наций, однако очень немногие из них имели государство и еще меньше - национальное государство. Согласно Хастингсу, государство становится естественным продуктом нации, а не выражением особых общественных отношений внутри данного общества и представителем определенных классовых интересов. Идет ли речь о примитивном государстве в обществе, только что вышедшем из европейских "темных веков" [раннего средневековья], феодальном государстве или о современном капиталистическом государстве, - для Хастингса это совершенно безразлично. К этому привела как раз попытка отделить национальное государство от исторической борьбы против феодальных привилегий и неравенства. В Англии, Соединенных Штатах Америки и Франции наследие революций с еще большей точностью установило существенный характер национального государства.

Для каждой революции стержнем выступала концепция равенства и прав человека. Хотя в Английской революции это никогда не было выражено в ясной теоретической форме вплоть до ее конца, Американская и Французская революции с растущей уверенностью основывались на принципе общих прав человека. Возникшие государства оказались отличными от всего, что существовало ранее. Даже в Англии, где произошла самая консервативная из этих революций, казнь короля ужаснула тогдашнюю Европу и оказала сдерживающее влияние на всех последующих английских монархов, так что реставрированные Стюарты так никогда и не смогли установить абсолютную власть на манер континентальных правителей. До января 1649 года всяких знал, что между королем и его королевством существует установленная свыше божественная связь. Убийство короля означало не только риск расстроить политические институты, но и нарушить естественный порядок - появились бы удивительные предзнаменования, духи бы разгулялись, земля бы разверзлась и люди впали бы в сумасшествие. После того, как Карл I взошел на эшафот, ни один король не мог спокойно сидеть на своем троне. Таким образом, они воздвигали вокруг себя сложные сооружения, вроде Версаля Людовика XIV, в которых каждая деталь и каждое действие были направлены на укрепление неравенства в обществе и на внушение принципа: монарх - это государство.

Национальное государство жило отнюдь не согласно идеалам тех революций, которые его порождали, потому что государство не могло идти дальше общественных отношений, которые существовали в обществе в то время и которые являлись капиталистическими отношениями, основанными на частной собственности. Уже в Английской революции это основное противоречие было признано в ходе споров в Пэтни, однако оно никогда не было разрешено, даже несмотря на то, что в позднейших революциях можно найти более радикальные формы компромисса. Тем не менее, революционная борьба, из которой родилось национальное государство, оставила важное наследие. Это наследие в конечном счете нашло свое выражение в социализме, который выйдет за рамки системы национального государства.

В девятнадцатом и начале двадцатого века даже наиболее консервативные английские историки представляли историю Англии как непрерывное и единственное в своем роде счастливое движение ко все большей свободе и равенству, даже если они думали, что свобода и равенство достигли достаточной степени, чтобы не нуждаться в дальнейшем изменении. Эта точка зрения известна как вигская интерпретация истории. Хастингс представляет нам ревизованную версию вигской интерпретации истории, в которой английская история, хотя и остается все еще единственной в своем роде и счастливой, никогда не двигалась к свободе и равенству, но уже к 1215 году достигла всей свободы и равенства, которые ей были бы необходимы. Историки отражают взгляды своего времени и общественного класса. Хастингс отражает взгляды класса, который хочет защитить сегодняшнее неравенство, которое, принимая во внимание развитие производительности общества, в мировом масштабе превзошло все степени неравенства, которые известны по прежним векам. Он разработал версию английской истории, единственной целью которой является узаконение размывания политических прав и социальных условий, которые сложились в последней четверти нашего века. Это не просто плохая история. Это энергичная попытка выдать идеологию за историю. Историк Ренан как-то сказал: "Ложное восприятие истории является частью существования нации", однако все существование историка состоит по крайней мере в попытке понять историю правильно.

Примечания

  1. 1. Nations and Nationalism since 1780, E. J. Hobsbawm, Cambridge University Press: 1992.
  2. 2. Imagined Communities, Benedict Anderson, Verso, 1983, page 7.

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site