World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : Надежда Иоффе

В память о Надежде А. Иоффе

Воспоминания Надежды Иоффе

Н.А. Иоффе. Время назад. (Моя жизнь, моя судьба, моя эпоха).

М.: ТОО "Биологические науки", 1992.

Владимир Волков
23 марта 1999 г.

Нижеследующая рецензия на выход в высшей степени примечательной книги воспоминаний Надежды А. Иоффе была впервые опубликована в # 6 за август 1995 г. (с. 29-33) журнала Рабочий-Интернационалист.

"Перестройка" Горбачева, перешедшая затем в стадию "радикальных рыночных реформ" президента Ельцина, разрушила старые, державшиеся десятилетиями запреты сталинистской бюрократии, в частности, - запреты на публикацию многих книг. В последние годы в России было предпринято большое количество изданий, которые совершенно по-другому освещают историю Советского Союза, начиная с 20-х гг.

Среди этого потока книг отнюдь не все является действительно интересным и заслуживающим внимания. Новые, "демократические" власти, упоенные своей победой в августе 1991 года, постарались, конечно, в первую очередь извлечь из исторического небытия разный белогвардейский хлам. На щит поднимались всякие работы, старые и новые, весьма сомнительной ценности. До сих пор, например, богатая фактическим материалом, но совершенно безжизненная по своей концепции работа А. Солженицына Архипелаг ГУЛАГ считается в среде "образованной" интеллигенции чем-то вроде идеологической библии. Что и говорить при этом о более слабых примерах продукции подобного рода?

Однако время от времени встречаются и образцы литературы, по-настоящему заслуживающей серьезного внимания. К этому ряду, безусловно, следует отнести вышедшие - впервые на русском языке - в 1992 году мемуары Надежды Иоффе, младшей дочери незаурядного и одного из наиболее крупных деятелей большевистской партии и Советского государства Адольфа Абрамовича Иоффе.

Русское издание этой книги было предпринято малоизвестным издательством и очень ограниченным тиражом, поэтому тем более важно рассказать об этой книге подробнее.

Большевик А.А. Иоффе

Имя Адольфа Иоффе до сих пор еще практически неизвестно массовому российскому читателю. Сталинистская бюрократия, чтобы удержаться у власти, вынуждена была физически уничтожить всю старую большевистскую гвардию, людей, которые создали РСДРП, вели долгую борьбу в царском подполье, руководили Октябрьской революцией, строили первое в мире государство пролетарской диктатуры. Но бюрократии было этого мало. Она постаралась также полностью вычеркнуть их из истории, вытоптать из исторической памяти российских трудящихся самую память об этих великих людях.

Между тем Адольф Иоффе был одним из самых видных деятелей коммунистической партии в первые годы Советской власти. Сын богатого еврейского купца, медик по образованию, он с ранних лет увлекся революционной социал-демократической деятельностью, на службу которой он поставил свое состояние вместе со всей своей жизнью. С 1908 года в Вене вместе с Троцким, Парвусом и Скобелевым (ставшим впоследствии министром труда в правительстве Керенского) он издавал газету Правда. В 1917 г. вместе с большой группой так называемых "межрайонцев" вступил в большевистскую партию, стал одним из активных участников Октябрьских событий.

После Октября он - один из ведущих дипломатов молодой республики Советов. Принимал участие в Брест-Литовских переговорах, был послом в Берлине, Токио, участник переговоров в Риге 1920 г., Генуе 1922 гг. и т.д. Начиная с осени 1923 года, он, как и многие-многие другие лучшие представители советской интеллигенции и рабочего класса, примкнул к Левой оппозиции, направив свою энергию политика и дипломата на защиту коммунистической партии и государства пролетарской диктатуры от разлагающего влияния бюрократического перерождения. Принципиальная непримиримость в этом самом важном для того времени вопросе стала одной из причин его трагического конца.

Дело в том, что Адольф Абрамович страдал тяжелой болезнью, которая дополнялась сонмом других сопутствующих недугов. К осени 1927 года его состояние резко ухудшилось. Собранный по указанию ЦК консилиум из наиболее авторитетных и опытных кремлевских врачей пришел к заключению, что Адольфу Абрамовичу требуется немедленная отправка для лечения за границу. Однако сталинское руководство ЦК отказалось выделить необходимую сумму на лечение, и А. Иоффе вынужден был остаться дома.

Надежда Иоффе пишет в своих воспоминаниях: "Между тем, состояние здоровья моего отца все время ухудшалось. Заболевание сопровождалось мучительными физическими болями - отец говорил, что это, как сильная зубная боль в каждом нерве всего тела. Он был очень мужественным человеком, и, я думаю, он справился бы с этим, если бы у него была возможность снова встать в строй, начать работать. Но такой перспективы у него не было. Он это понимал - и как политик, и как врач. 17-го ноября 1927 года Адольф Абрамович покончил с собой" (стр. 59).

Перед смертью А. Иоффе написал письмо, адресованное Л. Троцкому, в котором он излагал предпосылки и мотивы своего поступка, а также высказывал свои итоговые мнения о прошедшем и будущем революции. Это письмо имеет огромную историческую и теоретическую ценность. В рассматриваемом издании оно впервые опубликовано на русском языке целиком.

Самоубийство одного из самых известных государственных деятелей Советской республики имело очень важное политическое значение. Оно в отрицательной форме выражало абсолютную невозможность для всех настоящих революционеров-большевиков ужиться с новыми бюрократическими порядками, все более и более проникавшими во все поры молодого государства и искоренявшими самый дух того движения, которое сделало возможным Октябрьскую революцию. Поступок А.А. Иоффе в известной степени выражал настроения определенной растерянности и усталости лучшей части советской интеллигенции и рабочего класса перед трудностями, которые возникли на пути социалистического строительства в СССР. А. Иоффе прекрасно осознавал, что его самоубийство вызовет большой резонанс и, возможно, он надеялся, что оно заставит задуматься многих из тех, кто пока готов был мириться с контрреволюционной бюрократической опухолью и тем самым способствовал ее усилению.

Помня обо всем этом, Л. Троцкий, выступая на похоронах А. Иоффе, сказал: "Товарищи, он ушел из жизни как бы добровольно. Но А.А. никто не смеет осудить или обвинить, потому что он ушел в тот час, когда сказал себе, что не может отдать революции ничего больше, кроме своей смерти. И так же твердо и мужественно, как жил, он ушел".

"Трудные времена никогда не устрашали его: он был одинаков и в Октябре 1917 года, как член, а затем и председатель Военно-революционного комитета в Петрограде, он был одинаков и под Петроградом, когда разрывались снаряды, посылавшиеся Юденичем, он был таким же за дипломатическим столом Брест-Литовска, а затем многочисленных столиц Европы и Азии".

"Не трудности пугали его: то, что заставило его уйти из жизни - это невозможность бороться с трудностями".

"Товарищи, позвольте сказать - и, я думаю, что эта мысль будет вполне соответствовать последним мыслям, последним завещаниям А.А. - такие акты, как самовольный уход из жизни, имеют в себе заразительную силу. Но пусть никто не смеет подражать этому старому борцу в его смерти - подражайте ему в жизни!" (стр. 75-76).

Похороны А.А. Иоффе вылились в настоящую политическую демонстрацию. Заранее опасаясь этого, сталинское руководство предприняло все возможное, чтобы смягчить политический эффект этого события. Как вспоминает Надежда Иоффе, "похороны отца были назначены в будний день и в рабочее время, тысячи человек шли за гробом, городской транспорт не останавливали, наверное, для того, чтобы трудней было идти. Среди тумана, какими окутаны для меня эти дни, вдруг вспоминаются какие-то мелочи".

"Я помню, как из проходящего мимо трамвая (а двери в то время не закрывались автоматически и на ступеньках обычно висели люди) вырвался какой-то человек. Он лез буквально по головам висевших, размахивал руками и кричал: "Последний привет товарищу Иоффе!" Кто-то из шедших сзади меня бормотал: "Вот сумасшедший, он же угодит под прицеп", а кто-то другой ответил: "Таких сумасшедших сегодня пол-Москвы"" (стр. 74-75).

Трагическая судьба русской революции

Воспоминания Надежды Иоффе изобилуют подобного рода наблюдениями и сценами, которые позволяют гораздо более реально понять ту действительность, которая существовала в Советской России 20-х гг.

Условно говоря, в целом воспоминания распадаются как бы на три большие части. Первая охватывает ранние впечатления еще маленькой девочки, которая родилась в Берлине в 1906 году и уже с самого раннего детства соприкоснулась со своеобразными привычками и образом жизни революционной среды. Вторая - и, как думается, наиболее важная и увлекательная часть воспоминаний - посвящена первым годам Советской власти и 20-м гг., когда Н. Иоффе вступила во взрослую жизнь и активно впитывала в себя атмосферу и настроения той удивительной и незабываемой эпохи.

Наконец, последний раздел - он занимает наибольшее количество места и охватывает наибольший промежуток времени, - посвящен описанию арестов, лагерей и ссылок, которым Н. Иоффе вынуждена была отдать более двадцати лет своей жизни. Впервые арестованная весной 1929 г., она с трехмесячным грудным ребенком на руках в возрасте 23 лет осенью 1929 года была отправлена в ссылку в Красноярск сроком на три года. После короткого возвращения в Москву в середине 30-х гг., она была снова арестована и получила свой первый лагерный срок, который фактически растянулся вплоть до хрущевских реабилитаций.

Эта часть дает уникальный фактический материал, описывающий быт и нравы в ГУЛАГе 30-40-х гг. Наряду с рядом других воспоминаний подобного рода, записки Надежды Иоффе являются правдивым описанием этого зловещего и неотъемлемого атрибута сталинского СССР изнутри. Тяжело читать эти страницы. Все они пропитаны болью, страданиями, покалеченными и уничтоженными судьбами. Понадобится, быть может, еще не один десяток лет, чтобы будущий читатель смог относительно безболезненно читать эту печальную летопись великой трагедии целого народа.

Мы не будем поэтому долго останавливаться именно на этих страницах записок Надежды Иоффе. Каждый сможет прочитать их сам. Обратимся к тем сюжетам, которые связаны с историей 20-х гг., когда никто еще не мог подозревать, к каким чудовищным последствиям могут привести явления, уже полным ходом набиравшие силу в молодой Советской республике, на знаменах которой главной целью было записано: уничтожение всякого насилия человека над человеком.

Обращаясь мысленным взором к этому периоду советской истории, Надежда Иоффе пишет: "Если бы я могла передать настроение, дух, обстановку тех лет и того круга... Это удивительное "чувство локтя", в самом высоком смысле этого слова. Чувство уверенности в том, что тебя окружают товарищи и на каждого из них ты можешь положиться, и каждый из них понимает тебя так же, как ты понимаешь его, хотя у всех свой характер, свой уровень развития, свои вкусы. Важно основное - самое большое и самое главное. Мы все ничего не хотели для себя, а хотели мировой революции и счастья для всех. И если для этого нужно было бы отдать свою жизнь, мы бы отдали ее, не задумываясь" (с. 38).

Это действительно было удивительное время! Страна выходила из разрухи мировой и гражданской войны, города отстраивались, голод отступал, молодежь спешила жить и учиться. Н. Иоффе, поступившая на экономический факультет института народного хозяйства им. Плеханова, вспоминает, что слово "студент" было в то время непопулярным, говорили: "вузовец". "Но как они учились, эти вузовцы! - продолжает Н. Иоффе. - Они походили на человека, которому подарили дорогую хрустальную вазу, и он ее несет с радостью, с гордостью, несет бережно, понимая всю ценность того, что у него в руках. Они посещали не только семинары, они посещали все лекции, хотя посещение лекций в то время было совсем не обязательным. Они с максимальным вниманием относились к самым скучным предметам, таким, как статистика или какая-нибудь теория коммерческих вычислений, которые мы с Дифой не посещали ни разу, а перед зачетом садились, зубрили и сдавали раньше других" (с. 35).

В Москве тех лет кипела бурная культурная жизнь. Это был период Есенина, Шаляпина, Маяковского, Мейерхольда. Среди массы интереснейших эпизодов, рассказываемых об этом времени Н. Иоффе, приведем лишь один, который касается одного из диспутов на тему религии, состоявшихся между А.В. Луначарским и одним из священников, протоиреем Введенским.

"Кстати, - начинает рассказ об этом эпизоде Н. Иоффе, - на одном из диспутов произошел между ними такой интересный диалог. В своем заключительном слове Введенский (очень, кстати, эрудированный человек), развивая мысль о том, что Бог необходим каждому и каждый в душе ищет Бога, сказал, ехидно глядя на Луначарского: "Даже мой уважаемый оппонент в свое время тоже занимался поисками Бога" (намекая на то, что 1908-1910 гг. Луначарский проповедовал богоискательство)".

"В своем заключительном слове Луначарский коснулся целого ряда вопросов, а потом, также ехидно глядя на Введенского, сказал: "Мой уважаемый оппонент напомнил, что я занимался когда-то богоискательством. Да, действительно, было такое в моей биографии. Как сейчас помню, В.И. Ленин говорил мне тогда: "Анатолий Васильевич, ну зачем Вы занимаетесь этой ерундой! Ведь придет время и любой попик Вас этим попрекнет"" (с. 35-36).

С теплотой и радостью вспоминая те годы, Н. Иоффе нисколько не стремится искусственно приукрасить или идеализировать их, понимая всю сложность происходивших тогда процессов. "Конец 20-х годов, - пишет она, - уже основательно пробивались ростки того, что махровым цветом расцвело в 30-е годы - диктатура переродившегося партийного, а, следовательно, и государственного аппарата, и, в конечном счете, диктатура одного человека - в масштабах страны - генсека, а дальше - секретаря обкома, райкома и т.д." (с. 79-80).

Борьба против сталинизма

В партии и государстве шла тяжелая борьба, исход которой отнюдь не был предрешен заранее. Активную роль в этой борьбе принимала молодежь. Как свидетельствует Надежда Иоффе - сама активный участник этой борьбы, "необходимо отметить, что наиболее непримиримыми оппозиционерами нарождавшемуся режиму Сталина были именно молодые люди, в основном учащаяся молодежь. Нам более всего импонировало то, что оппозиция призывала к свободе выражения мнения, борясь с насаждающейся бюрократией" (с. 77).

Она пишет далее: "Еще осенью 1927 года я возобновила учебу на III курсе института. И с этого времени началась моя антисталинская деятельность. Надо сказать, что из всех внутрипартийных группировок только одни троцкисты активно боролись. Мы делали примерно то, что делали революционеры в царском подполье: организовывали группы сочувствующих нам на заводах, в ВУЗах, выпускали листовки, распространяли их" (с. 77).

Писала листовки и сама Надежда Иоффе. О чем там говорилось? Что хотели объяснить противники сталинской бюрократии 20-х гг.? - Они выступали прежде всего против антинаучной реакционной утопии о "возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране". Они разоблачали политику бюрократического обмана масс.

"Невозможность построения полного коммунистического общества в одной изолированной стране, - пишет Н. Иоффе в своих мемуарах, - не отрицалась никем, и, в первую очередь, Лениным. Как показал дальнейший ход истории, тезис о перманентной революции оказался правильным в той части, которая говорит о невозможности построения социалистического общества в одной изолированной стране. Его нельзя построить даже в нескольких странах, если внедрять его искусственно, по одному шаблону, да еще и применением силы. А именно это имело место в Венгрии в 1956 году и в Чехословакии в 1968 году. И, главное, социализм - светлая мечта лучших умов человечества - оказался дискредитирован тем "социализмом", который мы имеем в нашей стране. Он не привлек к себе " угнетенные классы других стран". Мировая революция не состоялась" (с. 79).

Левая оппозиция сталинизму не ограничивалась только литературной полемикой. Оппозиционеры вели активную практическую работу, создавая группы сторонников, выступая на собраниях. "В нашем институте, - пишет Н. Иоффе, - где была особенно сильна оппозиционная группировка, я оказалась единственной неисключенной и имевшей право ходить на закрытые комсомольские и партийно-комсомольские собрания. И я не только ходила, но иногда и выступала".

"Как это было страшно! Огромная аудитория, кругом враждебные лица, ехидные реплики с мест! На мое счастье, из Ленинграда перевелась к нам жена одного нашего товарища - комсомолка. Она разделяла наши взгляды, садилась в первом ряду, и, когда мне приходилось выступать, я всегда смотрела на эту Зойку - по крайней мере видела хоть одно дружелюбное лицо" (с. 80).

К сожалению, эта борьба не смогла завершиться в то время искоренением заразы сталинизма в СССР. Это стало результатом сложного сочетания очень многих обстоятельств, не в последнюю очередь также и международного характера. Произошедшие затем катастрофы, - провал первой пятилетки и насильственной коллективизации в СССР, приведшей к голодной смерти миллионы людей, массовые репрессии и страшные ужасы ГУЛАГа, невероятные потери и лишения Второй Мировой войны, - все это тяжелым грузом легло на плечи тех поколений, стерло историческую память, исковеркало души, резко изменило всю духовную и культурную атмосферу страны.

Вот один эпизод из самого конца воспоминаний Надежды Иоффе, имеющем в этом смысле глубоко символичное значение.

Когда после реабилитации Н. Иоффе вернулась в Москву, она пришла на Новодевичье кладбище разыскать могилу своего отца. Заведующий кладбищем был человеком очень преклонного возраста, и он оказался одним из немногих уцелевших старых большевиков. Конечно, он знал отца Надежды Иоффе и с радостью согласился помочь ей найти место захоронения ее отца.

После того, как они нашли место могилы и договорились о том, как ее благоустроить, между ними состоялся краткий, но выразительный диалог. Уже почти прощаясь, Н. Иоффе сказала: "Конечно, договорились, большое спасибо", - "Только вы меня не выдавайте". - "Что вы, ни за что не выдам". Он протянул руку мне. - "Слово коммуниста?" "Когда-то, - продолжает свой рассказ Надежда Иоффе, - в дни моей молодости это было самое святое обещание для меня - "слово коммуниста". После этого я столько лет ходила во "врагах народа". И вот мне опять говорят "слово коммуниста". Я ни разу не плакала ни на одном допросе, (а уж какие были специалисты доводить до слез) - а тут я почувствовала, что у меня ком в горле и слезы на глазах..." (с. 233-234).

Еще один сюжет невозможно обойти, когда разговор заходит о 20-х гг. Речь идет о личности самого выдающегося деятеля большевистской партии после смерти Ленина - Льва Троцкого. Конечно, Н. Иоффе уделяет ему в своих мемуарах специальное место. Она была лично знакома с семьей Троцких, в детстве дружила со Львом Седовым - старшим сыном Л.Троцкого, ставшего впоследствии его верным соратников в борьбе против сталинизации большевистской партии и Коминтерна, подло убитого в 32-летнем возрасте палачами ГПУ в Париже.

Приведем здесь лишь сокращенный отрывок из воспоминаний Н. Иоффе, посвященный личности Л.Троцкого. "Я сочла бы свою задачу невыполненной, - пишет Н. Иоффе, - а эти записки неполными, если бы не написала здесь о Льве Давыдовиче Троцком".

"На протяжении десятилетий ни один политический деятель не подвергался такому шельмованию, как Троцкий. Замалчивалась или искажалась его деятельность в дореволюционный период. Замалчивалась или искажалась его роль в Октябрьской революции, в гражданской войне..."

"То приписывают ему пристрастие к "великокняжеской роскоши". Я часто бывала у них дома и могу засвидетельствовать - жили очень скромно. А характерным для него было именно полное равнодушие к таким аксессуарам "роскошной" жизни, как квартира, обстановка, деликатесы и т.п. В таких понятиях были воспитаны и дети".

"Старший сын его - Лев Седов (взявший фамилию матери), поступив в институт, вообще ушел из дома, жил в общежитии, не желая пользоваться никакими преимуществами, которые могли бы ему дать громкое в то время имя отца, не желая ничем выделяться среди своих ровесников и друзей. И дома у него были с этим согласны".

"В другом случае Троцкий изображен "человеком в сапогах" - идеологом и, одновременно, детищем военного коммунизма, вроде бы антиподом штатскому Ленину, носившему не сапоги, а "стоптанные ботинки". В действительности, Троцкий был глубоко штатским человеком, и никакие сапоги не могли сделать его "военной косточкой", даже если ему в то время этого хотелось..."

"Блестящий публицист, знаток международного рабочего движения, литературовед - все, что угодно, только не военный. Однако положение в стране в тот момент требовало, чтобы он стал военным, и он стал им" (с. 44-45).

"Так каким же все-таки человеком был Лев Давыдович Троцкий, - продолжает автор мемуаров, - председатель Петроградского Совета в 1905 и 1907 годах, один из активнейших участников и организаторов Октябрьского переворота, второй человек в стране по значению и популярности, при Ленине; "шпион", "диверсант" и "агент Гестапо" - при Сталине?"

"Мне хотелось бы разбить тот стереотип, который сложился вокруг его личности: надменный, высокомерный. Это неверно. Он не был ни надменным, ни высокомерным. Он был сложным человеком, со сложным характером, не раскрывался сразу, как многие другие. Но был требователен к людям, и это не всем нравилось, а также требователен и к себе, и к своим близким" (с. 46-47, 48-49). Тем, кто искренно хочет разобраться в сложных перипетиях советской истории первых двух послеоктябрьских десятилетий, должен внимательно прислушаться и самым серьезным образом отнестись к этому свидетельству.

* * *

Надежда Иоффе писала свои воспоминания в годы хрущевской "оттепели". Ожидание глубоких перемен в то время очень быстро сменилось настроениями разочарования и неудовлетворенности, а бюрократическая КПСС, возглавляемая брежневыми и сусловыми, сделав новый поворот, начала резкое ужесточение "идейной борьбы" против любых попыток вернуть правду советскому народу о его недавнем прошлом.

"Написать их [мемуары] я считала своим долгом, - говорит Н. Иоффе в предисловии к книге. - Долгом перед теми, которые сидели со мной в тюремных камерах и на двойных нарах колымских лагерей, ехали за решетками столыпинских вагонов, кто шел рядом со иной в этапном строю, сопровождаемый лаем собак и знаменитой этапной формулой "шаг направо, шаг налево - стрелять без предупреждения" (стр. 9).

"Я хотела бы рассказать историю своей жизни, - продолжает она. - Но моя жизнь оказалась так тесно связана с историей моей страны, что в какой-то степени это и оказалось кусочком истории вообще" (с. 10). Спасибо Надежде Иоффе за то, что она нашла в себе силы рассказать нам эту историю.

Надежда Иоффе: "Только троцкистское течение продолжило борьбу"

Автобиографические рассказы Надежды Иоффе

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site