World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

 

МСВС : МСВС/Р : История : СССР

Версия для распечатки

Итоги 10 лет после распада СССР — Социальный и экономический упадок, региональные и этнические конфликты

Часть 2 | Часть 1

Владимир Волков
8 марта 2002 г.

Этнические и национальные конфликты

Утверждение, что распад СССР предотвратил распространение пламени этнических и региональных войн, очаги которых начали раздувать националистические и пробуржуазные клики во время горбачевской «перестройки», противоречит любому честному рассмотрению реальных фактов истории. Равным образом кончина СССР не привела к решению ни одной жизненно важной экономической проблемы, стоявшей перед республиками бывшего Советского Союза. 10 лет, которые прошли под знаменем капиталистических реформ, могут быть с полным правом охарактеризованы как период беспрецедентного социально-экономического упадка, культурного одичания и бытовой деградации, роста нищеты, болезней и преступности.

Если брать межнациональные отношения, то по данным российского исследователя Владимира Мукомеля начиная с конца 1980-х годов на территории бывшего Союза произошло более ста вооруженных конфликтов, которые носили признаки межгосударственной, межэтнической или межконфессиональной конфронтации. В районах, подвергшихся столкновениям, погромам и этническим чисткам, проживало не менее 10 млн человек, а численность убитых в этнополитических и региональных конфликтах (за исключением Чечни) на постсоветском пространстве составила около 100 тыс. человек.

По другим данным, в межнациональных конфликтах на территории бывшего СССР только за последние пять лет погибло более 600 тыс. человек.

Самый весомый «вклад» в этот черный список внесли первая и вторая Чеченские войны, унесшие жизни десятков тысяч людей. Тысячи мирных граждан гибли под бомбами и пулями российской армии. При одном штурме Грозного федеральными войсками зимой 1994-95 годов погибло более 30 тыс. человек. Мирное население также страдало и продолжает страдать от насилия и грабежей, идущих с обеих сторон конфликта — как со стороны «федералов», так и исламских сепаратистов.

Помимо массовых убийств, последствия распада СССР привели к огромному потоку беженцев из бывших союзных республик. В результате распада СССР около 75 млн бывших советских граждан оказалось «за границей». Миллионы людей разных национальностей, которые в советские времена съезжались в союзные республики, чтобы строить заводы, развивать сельское хозяйство и поднимать культуру, были вынуждены покинуть свои дома и возвращаться туда, откуда они приехали много лет назад, или же пытаться эмигрировать на Запад.

Факт огромного социального упадка на постсоветском пространстве давно уже невозможно стало скрывать путем ссылок на существование «позитивных» тенденций, которые, если и существуют, затрагивают только мизерный процент населения. По словам американского историка Стивена Коэна, «предполагавшийся переход России к процветанию, стабильности и демократии в годы правления Ельцина завершился беспрецедентным экономическим спадом, гуманитарной катастрофой, гражданской войной, ядерной нестабильностью и, наконец, приходом в Кремль офицера КГБ...» (С. Коэн, Провал крестового похода. США и трагедия посткоммунистической России. М., 2001, с. 257).

С. Коэн подчеркивает, что иногда в мировой истории попытки модернизации шли «через катастрофу», «но никогда прежде этот процесс не приводил к утрате самого статуса современной державы». Произошла «демодернизация страны XX века», говорит он; «в огромной современной стране XX век сменился XIX-м».

«... Для огромного большинства российских семей нет никакого "перехода", а есть один сплошной крах жизненно важных вещей: от реальных зарплат, социальных гарантий и здравоохранения до уровня рождаемости и продолжительности жизни; от промышленного и сельскохозяйственного производства до образования, науки и культуры; от безопасности дорожного движения до борьбы с организованной преступностью и коррупцией; от вооруженных сил до ядерной безопасности» (там же, с. 157, 173, 164, 58).

Постсоветский мир и демократия

Г. Бурбулис и С. Шахрай в своих интервью газете Вести.ru всячески пытаются скрыть то, что Беловежские соглашения имели глубоко антидемократический характер. Это был, по существу, сговор преступников, достигнутый за спиной народов и парламентов.

Беловежские соглашения демонстративно игнорировали результаты волеизъявления советского народа, выраженные на апрельском всесоюзном референдуме 1991 года, когда было подтверждено желание большинства граждан СССР жить в едином союзном государстве.

Г. Бурбулис обвинил в развале Советского Союза прежде всего тех, «кто в начале века его незаконно создавал». Он не объяснил, в чем заключалась эта «незаконность»: то ли в том, что решение народов, освободившихся от царского ига, противоречило колониальному порядку, на котором держалась царская Россия, как и все другие империалистические державы? Или в том, что союзным республикам, вопреки черносотенной логике царизма, было предоставлено демократическое право свободного выхода из состава нового государства?

Ответ состоит в том, что, согласно логике инициаторов разрушения СССР, причина его кризиса коренилась именно в демократических правах отдельных республик. Степень «демократизма» в их собственном видении будущего федеративного устройства постсоветской России была с откровенной прямотой сформулирована С. Шахраем: «... Если мы хотим в будущем иметь единую Россию, права на выход или, как говорят, права на сецессию быть не должно». Стоит напомнить, что этот пункт всегда с особой настойчивостью защищался ультраправым профашистским демагогом В. Жириновским.

Это далеко не единственный пример того, насколько фальшивы и лицемерны были с самого начала претензии ельцинского режима на создание в России «настоящей демократии». Сколько проклятий было адресовано «демократическими» публицистами времен «перестройки» большевикам по поводу разгона ими Учредительного собрания в январе 1917 года. Это событие трактовалось как одно из самых значительных преступлений большевизма, заложившего основы сталинского тоталитаризма. Оно якобы навязало стране волю «кучки кровавых насильников», создало «диктатуру меньшинства над большинством», навсегда перекрыло для страны возможность «демократического» развития и т.д.

И что же? После 1991 года в России «наконец» появилось Учредительное собрание в лице нового российского парламента. Какова оказалась его судьба? — Президент Б. Ельцин в 1993 году расстрелял его из танковых орудий, уничтожив в ходе этой операции по меньшей мере несколько сотен человек. Принятая вскоре конституция лишила парламент даже тени реальной власти. Затем была развязана кровавая бойня в Чечне, которую с еще большей жестокостью продолжил преемник Ельцина в Кремле В. Путин.

При Путине режим последовательно выстраивает авторитарно-полицейскую «вертикаль власти» и насаждает «закон и порядок» путем еще большего ущемления прав рядовых граждан. Он ведет планомерную борьбу со свободой слова, даже отданной в залог лукавым олигархам, превратившим масс-медиа в инструмент обогащения и проталкивания собственных интересов.

Трудно найти более убедительные доказательства полной несовместимости задач буржуазно-капиталистического развития России с самыми элементарными формами и методами демократии. Цели капитализма требуют не развития демократии, но, напротив, ее полного подавления, создания авторитарных, репрессивно-полицейских структур власти. Это было абсолютно справедливо уже в 1917 году. И это стало в тысячу раз более справедливо в 1991 году.

В свете опыта десяти лет постсоветской истории действия большевиков в начале 1918 года выглядят не только мудрыми и легитимными в классово-политическом смысле, но и вполне оправданными морально.

Бюрократия и борьба за собственность

Обстоятельства и последствия распада СССР полностью подтвердили прогноз Троцкого о том, что главная угроза Советскому Союзу проистекала из стремления бюрократии расчленить национализированную собственность, возникшую в результате Октябрьской революции 1917 года.

Национализации в послевоенный период проводились во многих странах мира. Они, однако, существенно отличались от того, чтобы было в Советском Союзе. В странах развитого капитализма меры национализации носили прежде всего характер временных тактических мер правящих классов. Они проводились под строгим контролем капиталистических правительств и были направлены на спасение основ буржуазного общества и частной собственности.

В развивающихся странах (или так называемых странах «третьего мира») меры огосударствления местами достигали радикального количественного масштаба. Но во всех случаях они проводились не рабочим классом в революционном порядке, а «сверху» и для сохранения стабильности правящих буржуазно-националистических (как в Индии) или сталинистских (как в Китае и на Кубе) режимов.

Природа таких государств, как Куба или Китай, имела ряд особенностей, выраставших главным образом вследствие специфических условий «холодной войны». Однако все они не имели ничего общего с возникновением рабочего государства в результате сознательного и независимого действия пролетариата в союзе с крестьянством в рамках социалистической революции. В этом смысле на протяжении всей истории XX столетия Советский Союз продолжал оставаться уникальным примером государства, возникшего в качестве прямого продукта пролетарской социалистической революции.

То, что режимы Кастро на Кубе или маоистских сталинистов в Китае никогда не имели подлинно социалистического характера, объясняет, почему они могли пойти на радикальный демонтаж (или трансформацию) прежних форм государственной собственности, не меняя своей социальной природы и сохраняя рычаги власти в прежних руках. Идя на подобные меры, эти режимы просто приспособлялись к новым историческим условиям, которые образовались после распада СССР и были связаны с усилением давления мирового рынка.

Советский Союз, даже в своей глубоко переродившейся форме и увенчанный тоталитарно-бюрократической диктатурой, все же был в основе своей режимом рабочего государства и не мог быть просто приспособлен к целям капиталистической реставрации. СССР должен был быть опрокинут и уничтожен — только таким путем бюрократия могла превратить себя в новый имущий класс.

Более десяти лет назад, в годы «перестройки», Международный Комитет Четвертого Интернационала, опираясь на идейно-политическое наследие Льва Троцкого, опубликовал ряд документов и заявлений, в которых совершенно недвусмысленно обращал внимание советского и международного рабочего класса на то, что советская бюрократия при поддержке мировой буржуазии подготовляет капиталистическую реставрацию в Советском Союзе.

В одном из таких заявлений, опубликованном в 1988 году, подчеркивалось, что «одновременно с предательством борьбы интернационального пролетариата советская бюрократия начала беспримерное наступление на плановое хозяйство и национализированную собственность внутри Советского Союза, главную победу, которая еще осталась от Октябрьской революции. Горбачевская линия перестройки и гласности представляет собой путь к реставрации капитализма в СССР и к превращению сталинистских бюрократов в капиталистов» (Бюллетень Четвертого Интернационала, учредительный выпуск, 1989, с. 2).

Апеллируя к инициативе советских трудящихся и стремясь проложить мост над той огромной пропастью, которая существовала между объективным общественным кризисом и субъективным состоянием сознания советского рабочего класса, МКЧИ писал:

«Мы открыто призываем советские массы защищать свои рабочие места и жизненный уровень... мы призываем рабочих взять контроль над фабриками и заводами, установить демократически-контролируемые рабочие комитеты и советы на уровне заводов, городов, областей и всего Союза для организации и координации производства и распределения товаров. Лишь путем таких шагов рабочего класса можно предотвратить угрозу катастрофы. Рабочие должны взять контроль над государственной собственностью — которую они сами создали — и сами решать, как ее употреблять. В той степени, в какой ограниченная приватизация может быть применена в деле хозяйственной реконструкции, она должна находиться под осторожным контролем и надсмотром демократических рабочих советов. Рабочие должны предотвратить беззаконную и бесконтрольную распродажу государственного имущества. Должен быть проведен настоящий подсчет всех ценностей СССР. Секретные резервы бюрократии должны стать достоянием гласности и поставлены под контроль. Рабочие комитеты и советы должны немедленно взять под свою опеку курорты, жилищные комплексы, здравоохранительные предприятия и т.д., которые до сих пор оставались исключительной прерогативой бюрократии. Все эти ресурсы и средства должны быть переданы в распоряжение народа, чтоб облегчить, в меру возможности, глубокий социальный кризис» (Бюллетень Четвертого Интернационала, № 6, 1992, с. 45).

Рынок и интересы рабочего класса

Среди факторов, которые помешали рабочему классу мобилизоваться, была усталость от постоянной нехватки потребительских товаров. Эта ситуация уже к началу 1980-х годов стала во все большей степени истолковываться не как результат бюрократической бесхозяйственности и безразличия к нуждам рядовых граждан, а как неизбежный сопутствующий элемент социализма в отличие от рынка, который «наполняет прилавки магазинов».

Режим Ельцина-Горбачева сознательно провоцировал рост дефицита, чтобы этим оправдать свои утверждения об отсутствии альтернатив капитализму. Удары по сознанию советских масс, уставших от унижающей «потребительской пустыни», частично достигали цели. К концу «перестройки» хозяйственный хаос, инициированный бюрократией, достиг своей критической точки — основные продукты питания можно было купить только по талонам, выстояв колоссальную очередь, ширпотреб превратился в дефицит, чтобы купить новую вещь, необходимо было записаться в длинный список очередников и ждать месяцами.

В этих условиях термин «рынок» стал пользоваться в Советском Союзе сравнительно большой популярностью. Однако чтобы понять противоречивость реальной ситуации, необходимо учесть, что употребление этого термина массами и официальными горбачевско-ельцинскими пропагандистами было существенно различным. Если политики и журналисты имели в виду вполне конкретные экономические формы, основанные на безусловном доминировании прав частной собственности, то массы употреблял слово «рынок» в гораздо более широком смысле. Для большинства советских рабочих привлекательность рынка была связана прежде всего с тем, что под ним понималось наличие некоего объективного экономического механизма, который позволяет использовать взаимодействие спроса и предложения для корректировки и внесения необходимых поправок в централизованный план.

Десятилетия бюрократического произвола и невежества привели к столь глубоким деформациям в механизме советской экономики, что ее каждодневное функционирование приобрело прямо-таки иррациональные черты: цены перестали иметь какое-либо отношение к фактической себестоимости, рубль только играл роль денег, экономические и управленческие решения принимались, исходя не из рациональных соображений и общественных интересов, а скорее в рамках импульсивных и хаотичных бюрократических кампаний. В этих условиях трудящиеся Советского Союза были готовы принять «рынок», который позволил бы ликвидировать бессмысленный и разрушительный диктат бюрократических «плановщиков».

Ошибка состояла в том, что существует фундаментальная разница между дополнительным использованием рыночных механизмов в рамках централизованно регулируемого хозяйства, основанного на национализированной собственности в условиях политической власти рабочего класса, и капиталистическим рынком, где основу составляет частная собственность на средства производства, а политическая власть сосредоточена в руках новой буржуазии в союзе с империалистами.

В первом случае введение элементов рынка могло бы значительно помочь делу более рационального развития советского хозяйства на всем протяжении — более или менее длительного — переходного периода к социализму (в этом была суть ленинского нэпа 1920-х годов). Совсем другое дело, когда лавинообразное вторжение капиталистического рынка полностью уничтожает советское хозяйство, вызывая немедленное обнищание десятков миллионов рядовых граждан и приводя к резкому снижению социального и культурного уровня всех регионов, составляющих СССР.

С точки зрения интересов рабочего класса никогда нельзя заранее абстрактным образом определить, какая степень рыночных методов и форм частной собственности может быть допущена в долговременных интересах социалистического развития. Эта степень может варьироваться в значительных пределах, завися как от уровня экономического развития страны, так и от общего соотношения классовых сил внутри страны и на международной арене.

Вполне допустимы, например, ситуации, когда даже в передовой империалистической стране после совершения социалистической революции и взятия пролетариатом власти будет допущено — даже на весьма длительный период — существование частной собственности в различных отраслях хозяйства, за исключением, пожалуй, лишь крупнейших банков и основных предприятий промышленности, а также средств транспорта и коммуникаций. Но в основе подобных решений пролетарской диктатуры всегда будет ориентация на общее усиление социалистических тенденций внутри общества.

Совсем иное содержание имели реформы Горбачева. Они были направлены не на возрождение и укрепление подлинно социалистических тенденций советской экономики — для этого нужно было по меньшей мере начать с того, что лишить бюрократию контроля над рычагами власти, разрушить тоталитарный аппарат подавления и восстановить формы подлинной советской демократии. Ничего подобного горбачевский режим делать не хотел и не собирался. Его целью было подготовить почву для разрушения самих основ социалистического пути развития. Тоталитарный характер власти при этом не ослабевал, а лишь трансформировался в соответствии с новыми задачами.

Вот почему в процессе демонтажа Советского Союза Ельцину и другим правителям новых «независимых» республик совсем не потребовалось действительно разрушать старый аппарат государственного насилия. Они просто вынули из-под него старую экономическую основу — национализированную собственность — сохранив «надстройку» почти в неизменном виде. Красноречивый факт: к середине 90-х годов около трети бывших советских чиновников все еще продолжали занимать ответственные посты в центральных органах власти России. КГБ также не был разрушен, а лишь подчинен новым ельцинским назначенцам и частично реформирован.

Был ли распад СССР неизбежным?

Так был ли в самом деле экономический кризис в Советском Союзе настолько глубоким, что не оставлял никакого места дискуссиям и рассуждениям, а требовал немедленного и обвального введения рынка?

Описывая положение десятилетней давности, Г. Бурбулис говорит: «Мы оказались на уже разрушенном пространстве и в наследство получили опустошенную экономику, рухнувшую государственную машину... Можно сколько угодно говорить, что нельзя было не отпускать цены, но я настаиваю, что нельзя было, потому что нам грозил голод. Можно сколько угодно говорить, что нельзя было не проводить приватизацию, но я настаиваю, что нельзя было, потому что вся экономика была в параличе».

Каков вес подобных утверждений на фоне того, что произошло потом? В продолжение всего нескольких лет после начала либерализации и «шоковой терапии» промышленное производство России по самым скромным подсчетам сократилось более чем наполовину. Внешний долг достиг астрономической суммы в размере более чем 150 млрд долларов, выплаты по его обслуживанию забирают больше половины государственного бюджета — 15-16 млрд долларов в год. Размеры утечки капитала, начиная с 1992 года, оцениваются от 150 до 350 млрд долларов.

Принадлежавшие государству активы стоимостью примерно 200 млрд долларов были переданы тесно связанным с властью лицам всего за 7 млрд. Инвестиции в 2000 году составили лишь 20 % от уровня десятилетней давности.

Согласно официальной статистике, в бедности проживает не менее половины россиян. Примерно от 75 до 80 % населения России располагает доходами, не превышающими или едва превышающими минимальный прожиточный минимум. В одной только Москве насчитывается около 30 тысяч беспризорных детей, живущих на улице и зарабатывающих на жизнь воровством и подаянием.

Это только несколько самых общих цифр. Не только десятки миллионов россиян на опыте своей собственной жизни чувствуют, насколько ухудшилось их материальное положение после 1991 года. Факты этого упадка зафиксированы и подтверждены в исследованиях независимых экспертов и статистике различных международных организаций.

Экономика СССР, несмотря на все ее слабости и диспропорции, была одной из крупнейших в мире. Национализированные формы собственности, возникшие в результате революции 1917 года, обладали огромными потенциальными возможностями. Их жизнеспособность была подтверждена и ролью СССР в годы Второй мировой войны, и фактом быстрого восстановления и развития хозяйства в первые послевоенные десятилетия, когда СССР за исторически короткий срок приблизился к уровню развитых капиталистических стран.

То, нам чем спекулируют Бурбулис и Ко., связано главным образом с резким обострением потребительского кризиса, о котором упоминалось выше. Исчезновение товаров на прилавках магазинов в конце 1980-х годов было фактом. Но вызвано это было не тем, что государственная промышленность перестала что-либо производить. Товаров производилось никак не меньше, чем прежде, хотя они и были по-прежнему крайне низкого качества. (Никаких цифр, доказывающих обратное, никем до сих пор представлено не было).

Трактуемый проповедниками капитализма как свидетельство окончательного краха советской экономики, этот факт, однако был вызван прежде всего тем, что бюрократия в целом (директора предприятий, начальники трестов, заведующие складами и т.д. и т.п.) потеряла всякий интерес к тому, чтобы развивать хозяйство и управлять им на прежней основе. Ободренная прокапиталистическим курсом Горбачева, номенклатура не могла скрыть своего нетерпения, она ждала и требовала, когда же сможет получить «законное» право стать частным владельцем тех государственных структур, которые уже давно рассматривались ею в качестве своей собственности.

Как свидетельствует Егор Гайдар (без сомнения, компетентный в этом вопросе), «номенклатура хотела растащить систему (госсобственность) по карманам и вместе с тем сохранить элементы этой [старой] системы, дающие гарантии власти над собственностью» (Е. Гайдар, Государство и эволюция, М., 1995 с. 144).

На рубеже 1980-90-х годов бюрократия фактически объявила локаут всему советскому хозяйству, парализовав функционирование экономического механизма. Воспользовавшись временной дезориентацией рабочего класса, она сумела навязать ему курс на разрушение СССР и переход на рельсы частнокапиталистического развития.

В итоге главный социальный конфликт советского общества, сформулированный Л. Троцким еще в 1936 году: «Чиновник ли съест рабочее государство или же рабочий класс справится с чиновником?» — оказался разрешен не в пользу пролетариата.

В сентябре 1991 года, анализируя положение, в котором оказался СССР после августовского путча ГКЧП, Международный Комитет Четвертого Интернационала предупреждал о том, что «несомненно, опасность капиталистической реставрации громадна. Эта опасность не может быть преодолена без сознательного руководства в рабочем классе. Но опыт XX века, и особенно последних двух лет свидетельствует, что в отсутствие революционного руководства, крах сталинизма ведет не к политической революции и взятию власти рабочим классом, а к реставрации капитализма» (Бюллетень Четвертого Интернационала, № 6, июль 1991, с. 41).

В этом состоит наиболее важный урок, который должен быть извлечен из распада СССР. Дезинтеграция и уничтожение Советского Союза не были фатально неизбежными. На протяжении всех десятилетий, прошедших с момента узурпации политической власти сталинистской бюрократической кастой, советское общество сохраняло, пусть и в подавленной форме, возможность развития в русле социалистической перспективы и, соответственно, в рамках СССР. Возрождение классового, то есть прежде всего интернационального и революционного, самосознания советского пролетариата было ключом к решению этой задачи.

Потерпев ряд сокрушительных поражений, рабочий класс, однако, продолжает оставаться единственной социальной и исторической силой, способной уберечь человечество от новых катастроф, к которым влечет мировой империализм. Крушение Советского Союза не привело к появлению на его руинах жизнеспособных буржуазно-капиталистических режимов. Равным образом мировой капитализм в целом не вступил после 1991 года в эпоху новой экономической стабильности и геополитического равновесия. Напротив, уход СССР с мировой арены еще глубже обострил все старые противоречия мировой капиталистической системы. Три крупнейших войны за последние десятилетие, которые проводились западными правительствами под эгидой США — в Ираке в 1991-м году, в Югославии в 1999-м и сейчас в Афганистане — являются самым наглядным тому доказательством.

Спустя 10 лет после распада Советского Союза трудящиеся массы бывшего СССР и всего мира могут с гораздо большей глубиной понимать, что было ими потеряно в 1991 году, и вследствие чего эта трагедия стала возможной. Возрождения СССР в том виде, каким он был в 1980-е годы, уже не бывать. Если ему суждено вновь появиться на мировой арене, то он будет напоминать тот добровольный союз рабочих республик, который родился в 1922 году в качестве открытой федерации Социалистических Штатов Европы, Азии и всего мира. Эта перспектива полностью сохраняет свою жизненность по сей день.

Смотри также:
Итоги 10 лет после распада СССР — Социальный и экономический упадок - региональные и этнические конфликты. Часть 1
(5 марта 2002 г.)

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site