World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

  МСВС : МСВС/Р : Новости и комментарии : Россия

Версия для распечатки

Капитализм против демократии — По поводу 10-летия расстрела российского парламента

Часть 2 | Часть 1 | Часть 3

Владимир Волков
20 октября 2003 г.

Борьба клик

Элементы двоевластия, которые назревали в предшествующий период, теперь окончательно вышли наружу. Ни одна из сторон не хотела капитулировать, так что исход событий зависел от сочетания трех главных факторов: степени активности общества, поведения военных и силовых структур и поддержки западного империализма.

Ельцин с самого начала располагал поддержкой Запада. Именно поэтому он действовал наступательно и агрессивно. В течение двух недель, когда продолжалось открытое противостояние, обстановка вокруг здания парламента все больше напоминала настоящую осаду: оно находилось в оцеплении, а сами депутаты были оставлены без воды, тепла и света. Еще в марте 1993 года службой безопасности президента был разработан план возможной газовой атаки парламента. Однако его боялись пустить в ход, опасаясь того, что это приведет к переходу армии на сторону Верховного Совета, а также изменит массовые настроения в пользу противников Ельцина.

Тактические колебания и расчеты нисколько не свидетельствовали тем не менее о сомнениях ельцинского окружения относительно готовности применить меры самого жестокого насилия. Основной ход событий определялся стремлением президентской стороны разогнать старый парламент и навязать обществу новую конституцию со значительно урезанными правами высшего законодательного органа страны.

В этом контексте совершенно несостоятельными выглядят сожаления колумниста Известий А. Архангельского о том, что большинство сегодняшних комментариев в СМИ предпочитало характеризовать события 3-4 октября фразой "расстрел парламента", а не использовать гайдаровское выражение "подавление мятежа". Слово "расстрел", по мнению известинского автора, "сразу и безнадежно смещает хронологическую рамку, фокусирует внимание не на причине, а на следствии, объявляя именно его — причиной. Как будто 4 октября не предшествовало 2-е и 3-е. Как будто танки стреляли по Белому дому не в самом финале исторической драмы, на излете ее. Как будто этой стрельбе не предшествовали погромные и вполне кровавые атаки на мэрию и Останкино. Определить суть происходящего как расстрел — значит убрать погромы в историческую тень, превратить итог — в исток".

Г-н Архангельский безбожно искажает историческую реальность. Он ограничивает предысторию кульминационных событий только теми этапами, которые должны подтвердить его собственную, весьма предвзятую позицию. Он искусственно сужает характер происходившего до нескольких решающих дней, как будто сами они не были лишь продуктом определенного развития. Концентрируя внимание только на избранных эпизодах, Архангельский игнорирует реальное сцепление фактов и событий.

Напирая на то, что действия Ельцина были ответом на насилие со стороны сторонников Верховного Совета, Архангельский полагает, что этим все сказано и оправдано. Между тем, как и в каждом открытом вооруженном конфликте, вопрос вообще, в конечном итоге, не сводится к тому, кто нанес первый удар или сделал первый выстрел. Вопрос должен ставиться под углом зрения того, кто провоцировал обострение, кто довел ситуацию до такой степени эскалации, когда только применение открытой силы могло разрешить кризис.

Несомненно, что наступающей стороной был Ельцин, парламент же по большей части вел политическую оборону и маневрировал, прикрываясь щитом легитимности. Победа сулила Верховному Совету множество неприятностей, в частности, можно было заранее предвидеть бойкот со стороны западных правительств — фактор, немаловажный в тех условиях для всех слоев российской элиты. Отсюда гораздо б о льшая нерешительность, проявленная Руцким и Хасбулатовым по сравнению с Ельциным. Обстрел парламента из танков лишь поставил кровавую точку в государственном перевороте, инициированном президентом за две недели до этого.

Отсутствие массовой поддержки

Самой существенной чертой противостояния конца сентября 1993 года было то, что ни одна из сторон не имела подлинной поддержки в народе. Этот факт безусловно признается сегодня не только исследователями, но и самими участниками событий.

После объявления об указе Ельцина, который распускал парламент, "мало кто открыто выказывал свою поддержку или Президенту, или Парламенту, — пишет историк Рой Медведев. — Никто не рвался на баррикады, никто не хотел крови. Руцкой непрерывно звонил в разного рода воинские части, но его распоряжений и приказов никто не хотел выполнять. Но армия не спешила выполнять и приказания Ельцина, генералы не хотели воевать с гражданским населением и разгонять Верховный Совет" (Р. Медведев, Капитализм в России? М., 1998, с. 140).

"Несмотря на призыв с обеих сторон, — продолжает Р. Медведев, — москвичи проявляли очевидное равнодушие к обращениям и Ельцина, и Руцкого. Лидеры парламента рассчитывали на массовую поддержку, но ее не наблюдалось". "Блиц-опрос среди москвичей показал, что более 75% населения города не выражало симпатии ни к Президенту, ни к Верховному Совету. Подавляющее большинство жителей города не собиралось участвовать в митингах и забастовках ни в поддержку Ельцина, ни в поддержку Верховного Совета" (там же, с. 142, 143).

А вот как описал одному журналисту сложившуюся тогда ситуацию Виктор Анпилов, лидер сталинистской Трудовой России, ставшей на защиту Верховного Совета:

— Рабочие вас поддерживали или нет?

— Разные были. В основном рабочие плевались и говорили: что ваш Руцкой, что Ельцин — одно и то же.

— То есть они больше не на нас плевались, а на Руцкого?

— И на меня, и на Руцкого, и на Ельцина. На всех (смеется) (НГ — Фигуры и лица, 28 июня 2001).

Изолированность обеих сторон от масс и крайняя неустойчивость положения стала особенно очевидной в момент наивысшего обострения 3-4 октября. На вопрос о том, какова была психологическая обстановка в Кремле перед штурмом, Г. Захаров, — один из ключевых на тот момент деятелей в окружении Ельцина — сказал: "Я потом часто это обдумывал. Если бы на той стороне был хоть десяток наших, "спецназеров", то их хватило бы, чтобы ворваться в Кремль: охраны и обороны тогда практически не было".

Это не была схватка сил, в которой хотя бы одна из сторон представляла интересы значительных слоев населения. Борьба осени 1993 года была жестокой насильственной развязкой долго вызревавшего конфликта среди кланов правящей верхушки, совместно противостоящей народу. Наиболее близко по своей сути происходящее напоминало разборку гангстерских кланов.

Вмешательство протеста "снизу"

Ход событий оказался изменен вмешательством "улицы". Многотысячная демонстрация, организованная 3 октября сталинистскими организациями в поддержку Верховного Совета, влилась в серию столкновений с правоохранительными органами и привела к прорыву цепи окружения, которая блокировала осажденный парламент. Руководство Верховного Совета вынуждено было как-то отреагировать на эту волну протеста. По существу, Руцкой и Хасбулатов не решились бросить непосредственный вызов власти Ельцина. Они призвали к захвату здания московской мэрии (бывшего здания СЭВ), расположенной напротив Белого дома, и телецентра Останкино, не рискнув отдать приказ об атаке Кремля.

И московская мэрия, и Останкино не выглядели по-настоящему важными стратегически целями. Здание мэрии не охранялось и было захвачено без больших усилий. Там не находилось никаких важных учреждений или лиц. Что же касается Останкино, то это была скорее запоздалая и плохо подготовленная попытка прорвать кольцо цензуры, которое воцарилось вокруг парламентариев после 21 сентября. Руководители Верховного Совета и их сторонники были лишены доступа к эфиру. Их призыв к захвату телецентра фактически стал отчаянной попыткой обратиться к российскому народу. В другой ситуации подобные действия могли бы быть описаны не как бунт толпы, а как акт героического сопротивления диктатуре, получив громкое одобрение из Вашингтона.

Стоит заметить, что во время неудавшегося путча консервативных слоев сталинистской бюрократии в августе 1991 года тот же самый Белый дом описывался в буржуазной прессе всего мира как цитадель демократии и свободы. Парламент, бывший тогда главной опорой Ельцина, был провозглашен единственным центром демократически избранной власти в Москве. Что касается Руцкого и Хасбулатова, то они были фигурами, находившимися рядом с Ельциным, когда он забрался на башню танка и обратился к демонстрантам с призывом оказать сопротивление военному нападению, которое так и не было осуществлено.

Логика авторитаризма

Причина поражения Верховного Совета коренится как в том, что это было объединение весьма противоречивых элементов, не связанных какой-либо общей программой, кроме противостояния Ельцину, так и в том, что модель капиталистических реформ, предлагавшаяся руководством парламента, не устраивала крупнейшие кампании и финансовые институты мирового рынка.

Попытка представить этот конфликт как противостояние демократа Ельцина и твердокаменных коммунистов в парламенте является утверждением, ложным в обеих своих частях. И Ельцин, и его противники были выходцами из номенклатурной среды сталинистской бюрократии. Руководство Верховного Совета сыграло решающую роль в поддержке и выдвижении Ельцина в момент обострения его конфликта с М. Горбачевым в 1990-91 годах. Более того, именно Верховного Совет России стал тем законодательным органом, который фактически превратился в очаг буржуазного государства в недрах еще существовавшего Советского Союза. Верховный Совет Хасбулатова даже более ретиво, чем союзное правительство Горбачева принимал законы в пользу нового слоя частных предпринимателей и кооператоров, предоставляя им различные налоговые льготы и юридическую защиту. Именно поэтому они активно поддерживали российский парламент как свою непосредственную опору.

Последующее и развившееся довольно быстро расхождение между президентом и парламентом было вызвано другими политическими причинами, коренившимися в самой логике капиталистической реставрации. Эта логика, не осознававшаяся поначалу самими участниками событий, требовала концентрации всех рычагов правления в руках одной фигуры, наделенной широчайшими авторитарными полномочиями, а не расширения демократических основ государства.

Процесс установления новой власти был крайне противоречивым. Каждый шаг ее складывания и укрепления сопровождался как вполне определенными надеждами масс, так и все более растущим разрывом между этими ожиданиями и реальными действиями ельцинского руководства. Первоначально конфликты и разногласия внутри самой сталинистской бюрократии поставили Ельцина на некоторый период, на рубеже 1980-90-х годов, в положение преследуемого и гонимого. Симпатии общества оказались на его стороне. Охотно использовавший лозунги борьбы с номенклатурными привилегиями, которые отвечали самым глубоким запросам масс, Ельцин сумел в тот момент окружить себя ореолом борца за социальную справедливость. Однако чем выше поднимался его авторитет и чем ближе он подвигался к вершинам власти, тем в большей степени он переносил акценты на необходимость слома национализированной собственности и поддержки новых слоев частных предпринимателей. Важно отметить, что эта ориентация совсем не являлась чем-то противоположным тому, что доминировало среди ведущих слоев советской партийно-государственной элиты. Ельцин всегда и прежде всего был ее выдвиженцем, даже в момент своей опалы.

Если влиятельные слои бюрократии и заигрывали тогда с "демократией", то это было, с одной стороны, необходимой уступкой мощному напору масс снизу, с другой же стороны, способом протолкнуть программу капиталистических реформ. В действительности бюрократия при всех поворотах политических событий старалась по возможности сохранить тоталитарные рычаги власти под своим контролем и совсем не желала по-настоящему делиться ею с народом.

Приступая к осуществлению программы "шоковой терапии" и либерализации, новое российское правительство старалось избегать прямого употребления слова "капитализм" и камуфлировало свои подлинные намерения разговорами о "социальном рыночном хозяйстве". Применительно к практике законодательных решений (прежде всего в форме парламентских законов) это было связано с ориентацией на опыт социал-реформизма послевоенного времени, воплотившегося в формах так называемого "государства всеобщего благосостояния" в Европе и Америке. Эта модель предполагала сравнительно демократическое (в либеральном смысле) законодательство, относительно высокий уровень государственных социальных расходов, важную институциональную роль профсоюзов и т.д. Однако исторические условия принятия этих законов в России начала 1990-х годов имели существенно иной характер, нежели первые два-три десятилетия после окончания Второй мировой войны.

Уже с конца 1970-х годов ведущие слои мировых капиталистических элит повернули резко направо, в сторону от социал-реформизма, начав систематическое разрушение созданных в послевоенное время социальных структур. Политика Рейгана и Тэтчер, ставших политической персонификацией этого поворота, отражала вступление мировой капиталистической системы в новую фазу своего исторического кризиса. Тот виток научно-технической революции, который был связан с введением новых технологий и компьютеров, породил процесс глобализации, то есть такой интеграции мировой экономики в единое целое, когда не только торговля и сфера финансов, но и сам производственный процесс, а также функционирование рынка рабочей силы переросло национальные границы, став в прямом и непосредственном значении этого слова интернациональным процессом. Кризис и последующий распад Советского Союза был в конечном итоге лишь одним из побочных продуктов этого объективного хода развития.

Автаркическая, нацеленная на замкнутое национальное развитие политика сталинизма сделала совершенно невозможным дальнейшее существование СССР в рамках построения "социализма в отдельной стране". Решительно повернув в сторону союза с мировым империализмом и попытавшись превратить себя в слой полноценных частных собственников, сталинистская бюрократия тем в меньшей степени была в состоянии ввести более демократические формы правления. Сами объективные цели, которые ею преследовались, могли быть решены не путем доступа широких слоев к принятию общественно значимых решений, но, напротив, методами растущего авторитаризма и полицейских репрессий.

Внутренняя несовместимость между либерально-демократической риторикой (и иллюзиями) разоблачения тоталитаризма и реальным процессом капиталистической реставрации нашла свое преломленное, хотя и необходимое выражение в конфликте между президентом и парламентом на определенном этапе этого процесса.

Смотри также:
Капитализм против демократии — По поводу 10-летия расстрела российского парламента. Часть 1
(17 октября 2003 г.)
Капитализм против демократии — По поводу 10-летия расстрела российского парламента. Часть 3
( 24 октября 2003 г.)

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site