World Socialist Web Site

НА МСВС

Эти и другие сообщения и аналитические обзоры доступны
на английском языке по адресу www.wsws.org

Новости и комментарии
Социальные вопросы
История
Культура
Наука и техника
Философия
Рабочая борьба
Переписка
Трибуна читателя
Четвертый Интернационал
Архив
Что такое МСВС?
Что такое МКЧИ?

Книги

Другие языки
Английский

Немецкий
Французский
Итальянский
Испанский
Индонезийский
Польский
Чешский
Португальский
Сербохорватский
Тамильский
Турецкий
Сингальский

  МСВС : МСВС/Р : Новости и комментарии : Россия

Версия для распечатки

Капитализм против демократии — По поводу 10-летия расстрела российского парламента

Часть 3 | Часть 1 | Часть 2

Владимир Волков
24 октября 2003 г.

Борьба за собственность

Были ли какие-то реальные разногласия между Ельциным и руководством Верховного Совета? И да и нет. Ответ может быть дан только с точки зрения определения конкретных пределов этих разногласий.

В общем плане обе стороны шли в одном реакционном направлении, и в этом смысле абсолютно нелепы попытки представить парламент Хасбулатова в качестве «последнего оплота Советской власти». Кроме чисто словесной формы, этот орган, конечно, ничего не имел общего с Советами как классовыми органами пролетариата, опирающимися на широкие слои трудящихся, в частности, на крестьянство. Однако логика событий (выраставшая отчасти из объективного институционального разделения властей) привела к тому, что именно президентская власть наиболее эффективно продвигала интересы самых хищнических, беспринципных и коррумпированных слоев новых «бизнесменов», выступая в качестве непосредственного носителя авторитарных тенденций. На этом фоне парламент оказался как бы в положении «гаранта демократии» и «защиты интересов народа».

Но это была одна лишь видимость. Никакой принципиальной оппозиции ельцинскому курсу Хасбулатов и Руцкой не представляли. Победи Верховный Совет, едва ли что-либо стало происходить иначе. Только «олигархами» стали бы, возможно, другие фигуры.

Преимущественно это был конфликт по вопросу о собственности, о том, кто, какими средствами и каким темпом будет приватизировать наиболее эффективные и прибыльные куски бывшей советской экономики. Этот коренной факт признается сегодня многими комментаторами. Например, бывший главный редактор Независимой газеты Виталий Третьяков отметил в своей статье на эту тему: «Вокруг Кремля и вокруг Верховного Совета консолидировались конкурирующие друг с другом претенденты на государственную собственность» (Российская газета, 2 октября).

Не преувеличивая, таким образом, элемент идеологического противостояния, нужно все-таки помнить, что разногласия касались некоторых важных вопросов, включая и саму концепцию приватизации. Как известно, наиболее педалировавшаяся в российских СМИ того времени точка зрения состояла в том, что вся государственная собственность должна быть в равных пропорциях поделена между всеми взрослыми гражданами страны. В качестве способа реализации этой идеи Хасбулатов защищал план открытия так называемых именных приватизационных счетов, на которые граждане должны были получать от государства в денежной форме свою долю собственности. В противовес этому окружение Ельцина выдвинуло план ваучерной приватизации, идеологом и организатором которой стал А. Чубайс.

Идея именных приватизационных счетов с самого начала была разновидностью мелкобуржуазной утопии и вообще едва ли могла быть реализована. Чтобы оценить долю каждого, нужно знать общую рыночную капитализацию экономики. Но эта капитализация неизвестна, потому что экономика не интегрирована в мировой рынок и не функционирует на основах частного владения и обмена. С другой стороны, поступления на индивидуальные счета могли происходить лишь по мере приватизации и продажи государственной собственности, — в условиях, когда стоимость каждого отдельного предприятия определялась текущей на данный момент рыночной конъюнктурой. Понятно, что в таких условиях по определению невозможен «объективный» учет реальной стоимости экономики и ее отдельных составляющих. Одновременно открывались колоссальные возможности для бюрократических махинаций и коррупции, а сам процесс невозможно было демократически ни регулировать, ни осуществлять.

В итоге, как известно, вся госсобственность была оценена «на глазок», а Чубайс пообещал, что по мере приватизации и акционирования предприятий ваучер будет равен стоимости автомобиля «Волга». В действительности преобладающая часть ваучеров была позднее скуплена за бесценок, часто — всего за бутылку водки.

Политическое поражение Верховного Совета было предопределено, кроме всего прочего, объективной нереализуемостью его основных социально-политических лозунгов. Ни международный капитал, ни новые русские предприниматели не желали ждать итогов «народной приватизации», рисковать своими хищными надеждами и делиться с кем бы то ни было собственностью и будущими прибылями.

«Национальный» капитал против «компрадорского»?

До сих пор нам приходилось в большей степени говорить о позициях и оценках на события осени 1993 года, разделяемых вчерашними сторонниками Ельцина, а сегодня — ведущими СМИ и политиками путинского Кремля. Теперь мы должны бросить критический взгляд на некоторые представления противоположной стороны вместе с аргументами, на основе которых происходила мобилизация сил в поддержку Руцкого и Хасбулатова.

В представлениях этого второго лагеря значительную роль играли концепции, согласно которым слои, на которые опирался президент, были «компрадорскими», то есть напрямую связанными с мировым рынком и ориентированными на него. В отличие от этого сторонники парламента изображаются силами, которые были озабочены перспективами национального развития. В политической плоскости этот взгляд преломлялся в виде теории, в соответствии с которой реальным содержанием конфликта было столкновение между носителями тенденций «авторитаризма» (Ельцин) и «демократии» (Верховный Совет)

Это деление не менее условно, чем все остальные оценки этих событий, имеющие преимущественное хождение в масс-медиа и в среде политического истэблишмента России.

Речь в данном случае может идти главным образом о субъективно-психологической ориентации, нежели о действительном содержании программ противостоявших лагерей. Сторонники Ельцина полагали, что как можно более быстрое разрушение всей структуры бывшей советской экономики и подчинение ее диктату мирового капиталистического рынка является безусловным благом, в то время как защитники Белого дома образца осени 1993 года были обеспокоены перспективой «разграбления страны».

Деление на «компрадоров» и «национальный капитал» не в состоянии объяснить нам суть происходивших в начале 1990-х годов событий. Само это деление относится к той эпохи исторического развития, когда ведущие страны капитализма активно внедрялись в экономику более отсталых стран, подчиняли ее себе, колонизировали эти страны. Так было, например, в Китае в середине XIX века, а чуть раньше — в Индии. В тот период мировой капитализм еще развивался по восходящей, выполняя применительно к отсталым странам, — хотя и в крайне жестокой и варварской форме, — задачу вовлечения их экономик в современное мировое хозяйство. В целом тогда существовала еще возможность для развития национального рынка этих отсталых стран, а, значит, и перспектив национального прогресса на буржуазно-капиталистической основе.

Совсем иную картину мы имеем в лице экономических систем постсоветских республик. Советское хозяйство — не по своему непосредственному техническому уроню, но по заложенным в нем социально-экономическим формам — находилось на уровне, не предшествовавшем капиталистическому развитию, а следующим за ним. Не будучи ни в коей мере воплощением социализма, оно стояло тем не менее на исторической лестнице выше капиталистического общества, образуя фундамент социализма. Расчленение этой экономики и интеграция ее в структуры мирового капиталистического хозяйства было во всех отношениях попятным движением. С другой стороны, сам этот процесс проходил в условиях, когда любые возможности национального развития были исчерпаны на мировом уровне. Никакого «национального рынка» в противовес непосредственно интегрированным в мировой рынок экономическим структурам возникнуть не могло.

Вся история российского капитализма, начиная с 1991 года, демонстрирует, что национальный капитализм в прежнем, классическом смысле, остался целиком в прошлом. Конечно, существует слой коммерческих организаций в промышленности и сельском хозяйстве, которые производят товары для продажи и потребления внутри страны. Однако это лишь по форме напоминает функционирование национального рынка. Технологии и сырье, используемые для этих производств, являются частью мировой экономической системы, будь то конвейер для производства молока или минеральные удобрения, необходимые для выращивания зерна. Но даже и в этих своих формах такой «национальный капитализм» полностью подчинен крупным конгломератам, непосредственно втянутым в мировой оборот. Необыкновенно высока в России и доля чисто импортных товаров в промышленном и частном потреблении.

Итак, попытка объяснить конфликт между Ельциным и парламентом как конфликт между компрадорской и национальной буржазией несостоятельна прежде всего с экономической точки зрения. В то же время она толкает в сторону ложных и опасных политических выводов. Если исходить из того, что исторически национальный капитал играл более прогрессивную роль, так как защищал интересы всего общества по сравнению с паразитическими компрадорами, и некритически расширять это представление на сегодняшний день, тогда почему не пойти на временный политический союз с этим национальным капиталом для «спасения» страны?

Именно эта логика привела б о льшую часть российских «левых» (включая и группы, называвшие себя «троцкистскими») к активной поддержке и защите Верховного Совета. Ведущую роль в этом сыграли, конечно, сталинистские организации и лидеры. Обнажая подлинную суть сталинизма как контрреволюционного отряда, стоящего на службе тех или иных слоев буржуазии, российские сталинисты объявили российский парламент оплотом советского народовластия. Их усилия сыграли немалую роль в том, что дезориентация, рабочего класса, выросшая из распада Советского Союза, не только не была преодолена, но, напротив, приобрела к середине 1990-х годов еще более сгущенные и болезненные формы.

Действительная политика в интересах широких слоев трудящихся заключалась в том, чтобы, безусловно осудив государственный переворот Ельцина, не дать при этом ни малейшей поддержки иллюзиям относительно «демократических» и «конституционных» потенций не менее буржуазного и реакционного по своей сути Верховного Совета.

В чем аналогия с ГКЧП?

Официальная доктрина ельцинского периода напрямую связывала действия Верховного Совета с путчем консервативных слоев сталинистской бюрократии в августе 1991 года. Согласно этой схеме, в событиях лета 1991 года восставшим остаткам тоталитарного коммунизма противостояли силы демократии и прогресса во главе с Ельциным, выражавшие волю и интересы масс. Это сравнение рутинно паразитирует на том факте, что многие фигуры и политические течения, которые были недовольны Ельциным в 1991 году, продолжали занимать подобные же позиции в 1993 году. Не наше дело обелять российский парламент времен Хасбулатова — оплот вчерашних сталинистов, перекрасившихся в антикоммунистов, коррумпированных и беспринципных элементов. Однако есть гораздо больше оснований проводить параллель между действиями ГКЧП 1991 года и поведением Ельцина в 1993 году.

В обоих случаях действовала одна и та же логика и даже психология: любые меры насилия и подавления, включая нарушение Конституции и других законов, допустимы для подавления политических противников и устрашения масс. ГКЧП пытался подражать примеру китайских сталинистов, которые в мае 1989 года жестоко подавили военной рукой массовые выступления и протесты на площади Тайаньмень в Пекине. ГКЧП ввел танки в столицу России — не только и даже не столько для того, чтобы устрашить возможных сторонников Ельцина, которые в чисто военном отношении были ничтожной и небоеспособной группкой. Это был явный жест, направленный против рабочего класса и возможных протестов с его стороны. Стрельба из танков по зданию парламента осенью 1993 года в той же степени не была реальной военной необходимостью. Это был акт устрашения, который должен был не только сказать о том, что любые противники Ельцина будут сметены с дороги, но и запугать массы, неожиданный всплеск активности которых ускорил кровавую развязку.

В этом смысле близость Ельцина к наиболее безжалостным слоям сталинистской бюрократии обнаружилась в полной мере. (При этом, конечно, стоит напомнить, что организаторы ГКЧП так и не решились отдать приказ о прямом использовании военной силы).

Жестокость Ельцина вообще примечательна. Она отражает не только образ мыслей гангстера, стремящегося морально и физически терроризировать любого, стоящего на его пути, но также и тот общий настрой на разрушение, который воодушевлял узкий слой новых бизнесменов, понимавших, что конструирование новых частных империй из кусков советской экономики будет связано с «резанием по живому» и социальным насилием в огромных масштабах.

Расстреливая защитников Белого дома и проводя казни в момент опьянения победой (по разным оценкам в ходе вооруженного конфликта в Москве в конце сентября - начале октября 1993 года погибло от нескольких сотен до нескольких тысяч человек), победившая сторона старалась как можно скорее консолидировать все рычаги власти, опасаясь новой вспышки народного гнева.

До сих пор продолжаются разговоры о том, что, действуя «жестко и решительно», Ельцин избавил страну от опасности «гражданской войны». Эта оправдательная формулировка в действительности имеет в виду две вещи, одна из которых никогда не становится предметом публичного обсуждения. Разумеется, если бы ряды сторонников Ельцина оказались менее стойкими, а руководство Верховного Совета действовало более умело, вооруженная конфронтация могла затянуться на более длительный срок. Это было чревато новым насилием и кровопролитием. Однако о чем умалчивают комментаторы, состоит в том, конфликт на «верхах» в объективном смысле происходил на почве, под которой пылал вулкан массового недовольства, готового прорваться наружу в виде широкого движения, направленного против всех институтов и ветвей власти нового режима.

Уроки для рабочего класса

На протяжении 1992-1993 года сложилась массовое протестное движение. В Москве неоднократно происходили столкновения демонстрантов с кордонами милиции. До поры до времени это движение находилось под контролем сталинистских партий и организаций, которые канализировали его в сторону поддержки Верховного Совета. Однако в момент глубочайшего кризиса власти осени 1993 года это движение могло вырваться на простор самостоятельной стихии и обрести новые и более ясные политические лозунги. Именно этого больше всего опасались и Ельцин, и Хасбулатов с Руцким. Последние предпочли потерпеть поражение, но не «перейти грань» дозволенного. И это же объясняет ту спешку, с какой режим попытался разделаться с потрясшим его кризисом, а также то, почему лидеры проигравших отделались сравнительно мягкими наказаниями.

Причина, по которой рабочий класс не смог вырваться из-под влияния доминирующих фракций правящего режима, заключалась в ложном отождествлении социализма со сталинизмом, а краха Советского Союза — с провалом исторических перспектив Октябрьской революции 1917 года. Это трагическое заблуждение, ставшее одним из самых губительных последствий сталинизма, сыграло роковую роль в неспособности советского и российского рабочего класса выступить в начале 1990-х годов на арену политической жизни в качестве самостоятельной социальной силы.

Международный Комитет писал по свежим следам событий 1993 года: «Оставаясь отчужденным от обеих фракций государства, рабочий класс в целом продолжал стоять в стороне. Причины этого понятны; инстинктивная враждебность пролетариата полностью оправдана. Но факт остается фактом: как и в августе 1991 года, рабочий класс не вмешался в ход событий независимо от враждующих сторон. Рабочий класс вновь не сумел использовать этот кризис в своих собственных интересах. Это положение является результатом трагичного исторического опыта российского пролетариата при сталинизме. В той степени, в какой массы российских рабочих продолжают идентифицировать сталинизм с марксизмом, они рассматривают крах СССР как поражение социалистической перспективы и остаются неспособными вмешаться в борьбу в качестве независимой политической силы. Ельцин смог использовать это замешательство» (Бюллетень Четвертого Интернационала, №7, декабрь 1993, с. 15).

Главный урок событий начала 1990-х годов, который должен быть в полной мере понят и усвоен российскими трудящимися, состоит в необходимости обретения рабочим классом своего собственного политического самосознания, основой чего должно стать возрождение лучших и подлинных традиций русского большевизма, связанных с борьбой Левой оппозиции и Четвертого Интернационала против сталинистского перерождения СССР и за перспективу мировой социалистической революции.

Смотри также:
Капитализм против демократии — По поводу 10-летия расстрела российского парламента. Часть 1
(17 октября 2003 г.)
Капитализм против демократии — По поводу 10-летия расстрела российского парламента. Часть 2
( 20 октября 2003 г.)

К началу страницы

МСВС ждет Ваших комментариев:



© Copyright 1999-2017,
World Socialist Web Site